Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
15:17 

Меня учили улыбаться во сне...
Солнце моё, я снова курю
Нет, не смотри на меня с укором
Осень катится к ноябрю
Холод подкатывает к горлу

Не беспокойся, солнце моё,
Помню, ты видела не такое
Полосы света, дверной проём
Все, что имею, взял с боем

Знаешь, солнце моё, я прав
Или уже не могу иначе
В книге моей, в каждой из глав
Нет ни одной строки, значит

Всё ещё, многое по плечу
Что нибудь непременно выйдет
Солнце моё, я не хочу
Слышать тебя и видеть

(с) Даин

13:15 

Меня учили улыбаться во сне...
Радость моя, ты станешь моим краш-тестом.
Стартуем завтра, рутинно, с того же места,
с той же скоростью, к той же стальной стене.
Удар. Манекен, повисающий на ремне.

Не о такой надежности мы мечтали.
Крошится пластик, мерзкая дрожь в металле,
глупая электроника верещит.
Но любую конструкцию можно улучшить, если
не думать, что все совершается силой мысли.
Когда мы поймем, куда и зачем мы влезли,
Мы сможем усилить системы своих защит.

Сначала все сыплется, как китайские джипы,
и шансов нет, что куклы остались живы.
Но после механики что-нибудь там внедрят,
чтоб этот трип стал мягок и безопасен.

Трехмерная рама славно удары гасит,
и даже лампочки треснутые – горят.

Травматический опыт треплет любые нервы.
Мне каждый раз страшнее, чем в самый первый.
Но манекены готовы пуститься в путь.

Давай же. Эксперты ждут, павильон оплачен.
Сегодня все разлетелось к чертям собачьим,
но завтра механики сделают что-нибудь.

(с)

19:50 

Меня учили улыбаться во сне...
Так гляди на меня и беги, коли я на взводе,
Коли падают прямо на лапы комки слюны,
Потому что запомни, ублюдок, я – Пёс Господень,
За тобою, паршивец, не может не быть вины.
Ты уверен, что праведен, значит, латай прорехи
В избирательной памяти – все вы в одном ряду,
Ибо грех – это русло, в котором текут все реки
К безобразию, алчности, в темень и пустоту.

Лепечи – не отмоешься, сволочь, воды не вдосталь,
Оттирайся песком и пощады, давай, проси,
Тебя ждут пустыри и заброшенные погосты,
Твоё место – в канаве, на свалке, в дерьме, в грязи,
Улепётывай прочь, что мне толку в тебе, уроде,
Не наешься тобой, даже мяса – всего на зуб,
Но я должен терпеть, потому что я – Пёс Господень
И, подобно кресту, на себе этот ранг несу.

Говори, что старался быть добрым, хорошим, честным,
Что однажды слепому проспект перейти помог,
Что однажды в метро уступил старушонке место
И однажды принёс на могилу отца венок,
Что пытался пройти свою жизнь на высокой ноте –
Не закончить, как все, а вот именно что пройти,
Да не выйдет, мерзавец, поскольку я Пёс Господень,
И меня на подобной мякине не провести.

Показушные подвиги можешь оставить в прошлом,
Пионерские грамоты тоже к чертям пошли,
Я немало дурного видал, но паскудней рожи
До сих пор не встречал ни в одном уголке земли.
Ты сожмёшься в кулак, в инфузорию, в реверс, в решку,
Притворишься ничем, просто пёрышком на ветру,
Комаром в янтаре, мотыльком на огне сгоревшим
И пятном на стекле. И тогда я тебя сотру.

Раскрошу в порошок, разжую, размелю клыками,
Потерплю и не выплюну, сморщусь, переварю,
Пропущу сквозь себя, как случайно попавший камень,
Как проглоченный с косточкой высушенный урюк.
Ты посмотришь вокруг и заметишь, что мир – на взводе,
Что кругом – негодяи, глаза их во тьме горят.
Вот тогда ты поймёшь, что отныне ты – Пёс Господень,
И покажешь оскал, и отправишься в свой наряд.

(с) Тим Скоренко

19:40 

Меня учили улыбаться во сне...
Ты с детства чесала за ушком Вселенскому Злу.
Тебе было пофигу – в царский дворец аль на плаху.
Но принц снизошел и оставил тебе поцелуй.
А ты его очень тактично отправила на х_у_й.

И, строя прискорбную мину всей царской родне,
Вином поливала любимые розы принцессы.
От «нежных» речей твоих все становились бледней:
«Е_б_ё_т_е мне мозг? Папа! Мама! Я против инцеста!»

Ты с радостным визгом купалась в осенней листве,
Болталась на ветках безмолвного старого кедра,
Жевала с богами амброзию – солнечный свет,
А ночью сбегала на зов переменного ветра.

И время, тобой опьяненное, плыло назад.
Святые спивались, и падали в обморок черти.
А ты, наигравшись по полной, закрыла глаза…
Закрыла глаза и придумала жизнь после смерти.

(с)

19:34 

Меня учили улыбаться во сне...
Итак, самолёт взлетает вверх. Кто находится в нём?
Один президент по имени Лех, один его мажордом,
Одна супруга, министров - два и трое военных лиц...
Но "Ту", прорезав туман едва, камнем падает вниз.

Итак, самолёт ныряет вниз. Что нам это даёт?
Отличный повод из-за кулис открыть свой зубастый рот,
Сказать, что заговор, что война, спецслужбы полить дерьмом,
Сказать, что это, мол, так и на - всем, кто летел на нём.

Конечно, это самарский завод в аварии виноват,
Вперёд, инженеров его на дзот, и может быть, сразу в ад.
Не можешь думать - иди мети, тут дворников недочёт,
А ты закончил своё МАТИ - и строить, блин, самолёт.

А может, страшный какой бандит министров решил скосить
И бомбу он примотал к груди, и спрятался под шасси.
Возможно, это глава ФСБ. А может быть, ЦРУ:
Тут А и Б на одной трубе в глубинах рублёвых руд.

Ну ладно. Собственно, кто о чём - опасно летать, друзья,
Тревожно в небе и горячо и, молниями грозя,
Оно не смотрит, кто на верхах, а кто - дрожащая тварь,
Мы все для неба - одна труха, один разменный товар.

Доброе утро. Взлетает вверх какой-либо самолёт.
В нём - президент по имени Лех, супруга, солдат, пилот.
Мне кажется, стоит забыть чины, заслуги и прочий класс,

А просто помнить, что все равны.
И небо отпустит нас.

(с) Тим Скоренко

19:27 

Меня учили улыбаться во сне...
В краю неведомом, на границе
Земли и моря, в чужих портах
Поют матросы, визжат девицы,
Царит веселье и суета.
Пляши, школяр, по тебе всё мало,
Не жди последних своих минут,
Когда в твой город придут вандалы
И к чёрту его сомнут.

Но вот взмывает почтовый голубь,
Из башни посланный стариком,
Он видит город, пустой и голый,
Лететь по адресу – далеко.
И он садится в лесу, усталый,
На ветку дерева отдохнуть,
Спустя минуту стрела вандала
Его обрывает путь.

Вот так в московской пустой квартире
Сидит на стуле Оксана М.
Она мечтает о никотине,
И это – меньшая из проблем.
До супермаркета полквартала,
Купить бы водки и сигарет,
Но в ванной женщину ждут вандалы –
Других вариантов нет.

Она уверена: бесполезно
Сражаться с собственным сном. Теперь
Осталась пара опасных лезвий,
Открыта ванной комнаты дверь.
Она снимает халат устало,
Снаружи – лучший из вечеров.
Кромсают душу её вандалы,
И в воду стекает кровь.

Вот так и я – безнадёжно болен –
Своё апноэ не льщусь прервать,
Сдавая город почти без боя,
Делю с врагами свою кровать.
Они двуглазы и пятипалы,
Они такие же, как и мы,
Но я-то знаю – они вандалы,
Бездушные дети тьмы.

Давно себя ощущая лишним,
Я чую скорбную правоту
В прощанье с тем, что из моды вышло
И не должно находиться тут.
Жизнь стёрлась, смёрзлась, нечёткой стала:
Засохший пряник, истёртый кнут…
Пускай за нами придут вандалы –
И заново всё начнут.

(с) Тим Скоренко

16:40 

Меня учили улыбаться во сне...
Так дымно здесь
и свет невыносимый,
что даже рук своих не различить —
кто хочет жить так, чтобы быть любимым?
Я — жить хочу, так чтобы быть любимым!
Ну так как ты — вообще не стоит — жить.

А я вот все живу — как будто там внутри
не этот — как его — не будущий Альцгеймер,
не этой смерти пухнущий комочек,
не костный мозг
и не подкожный жир,
а так как будто там какой–то жар цветочный,
цветочный жар, подтаявший пломбир,

а так, как будто там какой–то ад пчелиный,
который не залить, не зализать...
Алё, кто хочет знать, как жить, чтоб быть любимым?
Ну чё молчим? Никто не хочет знать?

Вот так и мне не то чтоб неприятно,
что лично я так долго шёл на свет,
на этот свет и звук невероятный,
к чему–то там, чего на свете нет,

вот так и мне не то чтобы противно,
что тот, любой другой, кто вслед за мною шёл,
на этот звук, на этот блеск пчелиный,
на этот отсвет — все ж таки дошёл,

а то, что мне — и по какому праву —
так по хозяйски здесь привыкшему стоять,
впервые кажется, что так стоять не надо.
Вы понимаете, что я хочу сказать?

Огромный куст, сверкающий репейник,
который даже в джинсы не зашить —
последний хруст, спадающий ошейник —
что там еще, с чем это все сравнить?

Так пусть — гудящий шар до полного распада,
в который раз качнется на краю...
Кто здесь сказал, что здесь стоять не надо?
я — здесь сказал, что здесь стоять не надо?
ну да сказал — а все еще стою.

Так жить, чтоб быть
ненужным и свободным,
ничейным, лишним, рыхлым, как земля —
а кто так сможет жить?
Да кто угодно,
и как угодно — но не я, не я.

© Дмитрий Воденников

14:41 

Меня учили улыбаться во сне...
«Ты не понял: если ты свободен, значит, никому не нужен…»

Да, я знаю… Верю…Ты сумеешь,
Ты успеешь, ведь иначе – горе!
Не окрасят зубчатые горы
Ало пламенеющие зори…

Ведь иначе не всколыхнет ветер
Пепельный ковыль в степи холодной.
Наконец ты снова стал свободным:
Ты совсем один на белом свете…

Как недолго ты со мной прощался!
Предпочел дорожек перекрестье
Кольцам, обнимающим запястья.
Предпочел быть порознь, а не вместе.

Просто оказалось разминуться
На тропе, что обоюдоострой кромкой
Изгибается, сливаясь с горизонтом.
Я молюсь, чтоб ты успел вернуться

До туманов, что расстелятся в лощинах
Сумрачным тяжелым покрывалом,
До грозы, до инея вы низинах,
До снегов, что скроют перевалы…

(с)

22:20 

Меня учили улыбаться во сне...
Варанаси*. Священные воды. До рая – пядь.
Здесь даруют свободу, если сумеешь взять.
Ганга – лестница в небо, но прежде – извольте вниз.
Хочешь – прыгай в одежде или устрой стриптиз

И ныряй, зарываясь носом в придонный ил.
Он поглядывал косо, даже когда любил,
Расставлял между вами растяжки, звонки, крючки,
Две кевларовых шторки-бляшки вживил в зрачки,

Предлагал тебе руку, зажав в кулаке чеку,
Рисовал остриём ножа пентаграммочку,
Мол, до этого места шагай, за черту – ни-ни.
Переступишь – к виску наган: детка, извини.

Ты бросалась на амбразуру в огонь и дым,
Понимая, что дура, но как же иначе с ним?
В обороне мечтала любовью пробить дыру.
Он смеялся: «Попробуй – и я от тебя умру».

И сдержал своё слово – похоже, тебе назло.
Интересно, ты сможешь забыть, наконец, число?
Врач сказал: «Извините, выкидыш. Очень жаль».
Улыбаешься, дышишь, но стены вокруг дрожат.

Перемена страны-религии: два в одном.
Одуряющий запах лилий, халва, вино,
Неприличное платьице. «Бармен, ещё налей!»
Синекожие боги таращатся с алтарей.

Помогает не так чтоб очень. Скорей, никак.
Возвращаешься стылой ночью в родной бардак,
Телефонный звонок подружке, немного лжи.
Пьёшь таблетки, ревёшь в подушку, решаешь жить.

Но в глазах твоих цвет понурых московских зим.
В синтетических шкурах выползешь в магазин:
- Мне стрихнин, две гвоздики, вазу.
- Стрихнина нет.

Он не снился тебе ни разу за восемь лет.

(с) Светлана Ширанкова

20:26 

Меня учили улыбаться во сне...
- Отпусти ты меня, чудовище, дай уйти!
Всё равно сбегу, не вставай на моём пути.
Проползу по скалам, вниз утеку водой,
Ароматом яблочным, вереском, резедой,
Хоть ужом, хоть скользкой жабой, в конце концов…
Почему же ты отворачиваешь лицо?
Надоело быть подлецом?

- Подбери-ка сопли, девочка, где платок?
В одиночку здесь не сможет пройти никто -
Сквозь завалы, щели, оползни, ледники...
Лучше ты себя для рыцаря сбереги.
Ритуал давно отлажен, не нам менять:
Пусть сперва герой в бою победит меня
И спасёт свою прекрасную госпожу.
Вот тогда ступай, красавица, не держу.

Я закрою дверь, поверх наложу печать.
Ей – кричать и плакать, мне – пить остывший чай,
Заливать чужую тайну, гасить пожар.
Приезжал твой рыцарь, милая, приезжал,
У ворот стоял, шатался, дрожмя дрожал,
Киноварью сплёвывал, смахивал липкий пот,
А за ним старуха в чёрном кривила рот,
Хоть и знала, что вот-вот его заберёт.
В королевстве вашем язва, чума и мор,
Не набат по мёртвым воет – вороний хор,
Пепелища – пир для крыс и собачьих стай,
Как гнилой орех, столица внутри пуста.
И пока твой рыцарь, девочка, мог дышать,
Я поклялся привязать тебя, удержать,
Запереть на сто замков, потерять ключи,
Если надо - одурманить и приручить.
Дразнит ноздри терпкий яблочный аромат.
Нынче ночью будет сказочный звездопад,
Мы пойдём вдвоём на башню под россыпь искр,
Ты забудешь всё, что раньше тянуло вниз,
И отдашь тоску и боль золотой звезде.

Слишком тихо... Где ты, девочка? Где ты? Где?!!

(с) Светлана Ширанкова

20:52 

Меня учили улыбаться во сне...
***

Уезжай сегодня, ключи оставив.
За квартирой присмотрят, она простая:
нет собаки-кошки и нет фиалок,
эта свобода – уже немало.

Уезжай сегодня, забыв про лето.
Не жалей, какая стоит погода.
Ты длинных платьев накупишь где-то –
там, где лето течет полгода.

Не жди перемен, доверяйся фактам.
Бросай спасение Атлантиды,
пока у тебя еще нет контракта.
пока у тебя еще нет кредита.

Уезжай, пока на счетах не пусто.
Уезжай – в провинцию, в горы, к морю,
по программе обмена, по гранту, к черту.
Не вдаваясь в детали, ни с кем не споря,
уезжай, пока телефон спокоен,
и контуры карты еще не стерты.
Но живы, и дергают болью, чувства.

Кончилась серия, едут титры.
Мгновение штиля, прорыв. Ну что же,
уезжай, пока твоя боль не стихла,
иначе ты выйти за дверь не сможешь.

Уезжай, поставив в гараж машину,
в папин сейф документы надо.
Мама и папа простят ошибку.
А если бинго, то будут рады.

Чем обернется демарш неловкий –
не думай, беги. За старые планы
Уже не погладили по головке
высшие силы, когтистые лапы.

В слепом тупике, на границах текста,
что ты ни делай – вопросы те же.
Ты роешься в пепле, скользишь по рельсам.
Уезжай куда-то в другое место,
Уезжай, пока ничего не держит.
Улетай сегодня последним рейсом.

(с)

20:49 

Меня учили улыбаться во сне...
Приходи на меня посмотреть.
Приходи. Я живая. Мне больно.
Этих рук никому не согреть,
Эти губы сказали: "Довольно!"

Каждый вечер подносят к окну
Мое кресло. Я вижу дороги.
О, тебя ли, тебя ль упрекну
За последнюю горечь тревоги!

Не боюсь на земле ничего,
В задыханьях тяжелых бледнея.
Только ночи страшны оттого,
Что глаза твои вижу во сне я.

<1912>

Анна Ахматова. Сочинения в двух томах.
Москва, "Цитадель", 1996.

20:35 

Меня учили улыбаться во сне...
Доход актера так непрочен; вот режиссеры – на коне!
И нет на свете дела проще, чем съемки фильма о войне.
Герой бежит на амбразуру, чтоб умереть как коммунист,
Но тут доносит агентура, что спонсор – антисталинист.

И за спиной протагониста уже встает заградотряд.
Синячат в штабе особисты и генералов матерят.
По всей стране товарищ Сталин вершит кровавый беспредел...
Но в коридоре нашептали, что спонсор вроде как сидел.

Герой срывает гимнастерку; под ней златые купола.
«Кончай, - кричит, - гнилые тёрки, ответишь, падла, за козла!»
Ответить бундесы засцали – а ну как он рецидивист?
Но тут по радио сказали, что новый спонсор – монархист.

Герой по линии мамаши был князь Юсупов-Трубецкой,
За что, конечно, был посажен и сленг усвоил воровской,
Но тот же хруст французской булки в его породистом лице...
И тут сболтнули в переулке, что главный спонсор – РПЦ!

Кадят дьячки, гремят молитвы, кружит с иконой самолёт.
Бойцов заместо замполита в атаку батюшка ведет,
и, уступая крестной силе, бежит злокозненный гермАн...
Но тут ментовку запросили, сказали, спонсор – наркоман!

Герой – участник слёта «Наших», он спит и видит странный сон.
Сейчас он Сталину расскажет про промежуточный патрон...
Каков сюжет! Какие кадры! А я еще в три дэ хочу!
Но позвонили психиатры, сказали: «Хватит, Бондарчук!».

(c) утырено

20:34 

Руки и лица

Меня учили улыбаться во сне...
Не чураясь порой перейти на истошный крик,
На изысканный шёпот, на чёткий ритмичный стук,
Ты внезапно приходишь к ответу: Бог многолик.
А потом понимаешь: к тому же он однорук.
То ли правая длань под небесный попала серп,
То ли левая длань между облачных шестерён,
И Господь неожиданно стал белым ликом сер,
Понеся бестелесный, но явный вполне урон.

Как молиться теперь, понимая, что никогда
Он в ладони тебя не возьмёт, не прижмёт к себе,
Потому что проруха случилась, пришла беда,
Точно первая ласточка в длинной цепочке бед.
И - что главное - это пришло не из умных книг,
Не из старых трактатов раздался чуть слышный звук -
Это ты, лично ты осознал, что Бог многолик,
Но при этом - ни капли сомнения - однорук.

Он смотрел на себя, на культю, потому как свет
Или тьма, не поймёшь, ещё только к разделу шли,
И он знал, что по сути проблемы для Бога нет,
Что он сделает крюк из материй твоих молитв,
И одной лишь рукой он разделит и свет, и тьму,
И одной лишь рукой он создаст и тебя, и мир,
Потому как всегда приходилось всё - одному,
А теперь будет проще с помощниками - людьми.

Так, когда потеряешь ты руку и будет крюк,
Или меч, или скальпель, цепляй им, копай, коли -
Просто вспомни о том, что хотя твой Бог однорук,
Он сумел тебя сделать, поскольку он многолик.
И он тянется правой рукой изничтожить тьму,
И он тянется левой рукой подхватить твой свет,
Протяни свою руку, какая ни есть, - ему,
Потому что другой у него, как известно, нет.

(с) Тим Скоренко

15:11 

Меня учили улыбаться во сне...
Ни слово, ни дело – ничто не пройдёт задаром,
Заплатишь за каждый стежок поперёк канвы –
Чего ты хотела? Твой бог оказался старым,
Согбенным однажды – и впредь навсегда, увы.
Иди по канату: всё это уже не в шутку,
Не будет, как прежде, он станет пуст и угрюм,
Как будто анатом, танцующий с проституткой,
Вдыхающий терпкий французский её парфюм.

Оставь его номер, пусть будет всегда неубран,
Забудь эти ноты, глаза и помаду смой –
Лежи себе в коме, вставая из утра в утро,
Бредя на работу, а после опять домой.
Какая утрата! – становится даже жутко,
Якшался не с теми – и хрупок стал как стекло,
Как будто анатом, рисующий проститутку,
Вдыхающий время, которое истекло.

Запомни такого, каким он бывал доселе,
Весёлого мачо, взломавшего Новый Рим,
И каждое слово, летящее мимо цели,
Лови на удачу и делай его своим.
Он будет гранатой, он будет газетной уткой,
Пустой бандеролью, плывущей по воле нот,
Как будто анатом, целующий проститутку
В изъеденный молью открытый от боли рот.

(с) Тим Скоренко

19:46 

Мгновения тишины

Меня учили улыбаться во сне...
Сомкните плотнее веки
И не открывайте век,
Прислушайтесь и ответьте:
Который сегодня век?
В сошедшей с ума Вселенной,
Как в кухне среди корыт,
Нам душно от дикселендов,
Парламентов и коррид.

Мы все не желаем верить,
Что в мире истреблена
Угодная сердцу ересь
По имени "тишина".
Нас тянет в глухие скверы -
Подальше от площадей,
Очищенных от скверны,
Машин и очередей.

Быть может, вот этот гравий,
Скамеечка и жасмин –
Последняя из гарантий
Хоть как-то улучшить мир.
Неужто же наши боги
Не властны и вольны
Потребовать от эпохи
Мгновения тишины,

Коротенького, как выстрел,
Пронзительного, как крик...
И сколько б забытых истин
Открылось бы в этот миг,
И сколько бы дам прекрасных
Не переродилось в дур,
И сколько бы пуль напрасных
Не вылетело из дул,

И сколько б "наполеонов"
Замешкалось крикнуть "Пли!",
И сколько бы опаленных
Не рухнуло в ковыли,
И сколько бы наглых пешек
Не выбилось из хвоста,
И сколько бы наших певчих
Сумело дожить до ста!

Консилиумы напрасны...
Дискуссии не нужны...
Всего и делов-то, братцы, -
Мгновение тишины...

Л.Филатов

16:13 

Меня учили улыбаться во сне...
Как много тех, с кем можно лечь в постель,
Как мало тех, с кем хочется проснуться…
И утром, расставаясь улыбнуться,
И помахать рукой, и улыбнуться,
И целый день, волнуясь, ждать вестей.
Как много тех, с кем можно просто жить,
Пить утром кофе, говорить и спорить…
С кем можно ездить отдыхать на море,
И, как положено — и в радости, и в горе
Быть рядом…Но при этом не любить…
Как мало тех, с кем хочется мечтать!
Смотреть, как облака роятся в небе,
Писать слова любви на первом снеге,
И думать лишь об этом человеке…
И счастья большего не знать и не желать.
Как мало тех, с кем можно помолчать,
Кто понимает с полуслова, с полувзгляда,
Кому не жалко год за годом отдавать,
И за кого ты сможешь, как награду,
Любую боль, любую казнь принять…
Вот так и вьётся эта канитель —
Легко встречаются, без боли расстаются…
Все потому, что много тех, с кем можно лечь в постель.
Все потому, что мало тех, с кем хочется проснуться.

(c) Frida Barak

17:46 

Меня учили улыбаться во сне...
Я считал слонов - и в нечет и в чёт ,
И все-таки я не уснул ,
И тут явился ко мне мой чёрт
И уселся верхом на стул.

И сказал мой чёрт: Ну, как, старина,
Ну, как же мы порешим?
Подпишем союз - и айда в стремена,
И еще чуток погрешим!

И ты можешь лгать, и можешь блудить,
И друзей предавать гуртом!
А то, что придется потом платить,
Так ведь это ж, пойми, - потом!
Аллилуйя, аллилуйя!
Аллилуйя - потом!

Но зато ты узнаешь, как сладок грех
Этой горькой порой седин,
И что счастье не в том, что один за всех,
А в том, что все- как один!

И поймешь, что нет над тобой суда,
Нет проклятия прошлых лет,
Когда вместе со всеми ты скажешь - да!
И вместе со всеми - нет!

И ты будешь волков на земле плодить,
И учить их вилять хвостом!
А то, что придется потом платить,
Так ведь это ж, пойми, потом!
Аллилуйя, аллилуйя
Аллилуйя - потом!

И что душа? - Прошлогодний снег!
А, глядишь, - пронесёт и так!
В наш атомный век, в наш каменный век,
На совесть цена пятак!

И кому оно нужно, это"добро",
Если всем дорога - в золу...
Так давай же,бери,старина,перо!
И вот здесь распишись, в углу".

Тут чёрт потрогал мизинцем бровь...
И придвинул ко мне флакон,
И я спросил его: "Это кровь?"
"Чернила!" - ответил он...
Аллилуйя,аллилуйя!
"Чернила!" - ответил он.

Галич

17:45 

Меня учили улыбаться во сне...
весна. и все чаще есть повод смотреться в небо.
и плакать от ветра, и трогать его руками,
весна. и мне хочется в страны, где я и не был,
и хочется в губы - чтоб встретились мы губами,

весна. и все чаще в зеркальных лужах синеет небо,
ботинки расчертят карту моих маршрутов,
меня ждет город, где я почему-то не был.
я не был счастлив. но этой весною буду.

(с) marta_ya

13:57 

Тот, Который меня придумал

Меня учили улыбаться во сне...
Кто-то выплеснул в стылый вечер разведенный водой пастисс.

Тот, Который условно вечен, выпускает меня пастись

в облысевшие напрочь парки, в лабиринт человечьих нор,

отобрав у старухи-парки мой отсроченный приговор.



Мокрым снегом блюёт предзимье – много выпивки натощак.

Тусклый месяц, маньяк-насильник, сунет руку в карман плаща,

не ножом – вороненым дулом ткнет под ребра, сорвется в визг.

Тот, Который меня придумал, удивленно посмотрит вниз.



Я глотаю бессонный город, застарелой тоской давясь –

современный римейк Гоморры, переснятый в сто первый раз.

Уроборосом вдоль по краю замыкаю неровный круг.

Тот, Который в меня играет, прекращает свою игру.



Поцелую троллейбус в морду, к тротуару прижмусь щекой,

подо мной шевельнется город бестолковым слепым щенком.

Поводок (пуповина? лонжа?) перерезан осколком льда.

Тот, с Которым мы так похожи, улыбается в никуда.



У меня впереди свобода беспощаднее палача:

пить вино, обсуждать погоду, иногда посещать врача,

ездить в Сочи и на Ривьеру, выть от боли и снова пить…

Тот, в Которого я не верю, как посмел ты меня забыть?!



Жизнь – попытка начать ab ovo. Глина лавой кипит в горсти,

тишина заглушает Слово, что могло бы меня спасти –

все равно. Матерясь и плача, огрызаясь, по швам треща,

я уже не могу иначе… нет, ни жалости, ни подачек –

просто встречу пообещай.

Светлана Ширанкова

Весна...

главная